Главная » Обо мне » Моя торговая биография или История уличного продавца

Краткое объяснение.
Это не моя биография. Это не история моей жизни. Это краткая торговая биография. В моей жизни есть и было много того, что не попало сюда. Например, моя семья и театр, в котором я много лет играю после работы, тут нет путешествий, книг, друзей и всего того, из чего складывается жизнь каждого из нас. Я просто описал некоторые события, которые объясняют, почему я пишу о продажах. Однажды мне захотелось рассказать о том, как я пришел в “Большие Продажи”, и перед вами – результаты этих трудов. Не судите строго. Иногда я впадаю в крайности, долго описываю несущественные детали или рассказ уводит меня в сторону от продаж. Но из этих отдельных кусочков, событий и эмоций складывалась моя жизнь и карьера в продажах. Не знаю, будет ли это кому-то интересным, но я это уже написал, поэтому публикую. А дальше – будь что будет.
Михаил Люфанов.

I.
Начало.

Началось все с того, что после окончания “художки” (да, как это ни странно – у меня есть красный диплом об окончании Ленинградского Художественно-Коммерческого Лицея) я решил подзаработать немного денег и попал в брокерскую фирму «Аюна», которая проводила операции на Санкт-Петербургской фондовой бирже, где я вплотную познакомился с продажей Родины разнообразных крупнооптовых партий товаров, в том числе и довольно странных.

Один брокер, например, продавал (и в итоге продал куда-то на запад) целый состав военного обмундирования, другой продавал двери от станций метрополитена (у него их было не меньше 1000 штук и откуда только он их взял?), кто-то продавал странный товар, про который тогда много говорили, но никто не видел его лично – «голубую ртуть», кто-то искал покупателей на радиоактивные изотопы, вроде «Кадмия 109». Товаров было очень много, после тотального дефицита покупалось всё – даже сворованные из старых школ крашенные подоконники, просроченный майонез и битая плитка с окрестных строек.

Брокеры часто приносили образцы своего товара на биржу и хвастались разнообразными новинками. Народ уже понемногу начал выезжать за рубеж. То тут, то там стали мелькать иностранные ручки, шмотки, магнитофоны. Россия вдыхала воздух свободы большими глотками. На дворе стоял 1992 год. Я с широко открытыми глазами смотрел вокруг и впитывал жизнь как губка (недаром, моя фамилия «Люфанов», люффа – это такое забавное растение, из которого делают мочалки). всё вокруг было новое – новые слова, понятия, взгляды и методы ведения дел. Все ринулись в бизнес. Горбачёв запустил перестройку, границы открылись, СССР исчез. Страна, сначала нерешительно, а потом всё быстрее и быстрее, правда, падая и спотыкаясь, но всё более и более уверенно побежала за Западом. Всё вокруг покупалось и продавалось, открывались фирмы и кооперативы, перевозились товары, грузы, контейнеры, платформы, услуги оказывались, сделки сопровождались. Биржа кипела, как горшок с кашей. Мне казалось, что я нахожусь во Всемирном Центре Продаж.

Я приходил на работу к 9 утра. Перед стендами с вывешенными лотами толпились тысячи людей – бизнесменов и жуликов всех мастей. Они яростно торговались, убеждали друг друга в том, что товар есть в наличии («живой»), что он не «палёный», что хозяин тут и он жив и что его можно забрать в любой момент. Они спорили о цене, показывали образцы, проводили презентации и постоянно ездили на «стрелки».

Пол биржи был устлан распечатанными на матричных принтерах бумагами с информацией о том, кто, что и почём продаёт или покупает. Очень важно было не прогадать с курсом валют на момент сделки, потому что доллар скакал, как молодой жеребец по десять раз в день. В нашей фирме постоянно появлялись новые люди, а старые куда-то пропадали. Брокером можно было стать только ради одной сделки. На рынке было много шальных денег, часто сделки шли на миллионы долларов. Нефть, газ, лес – продавалось и покупалось абсолютно всё.

Конечно, большие деньги привлекали криминалитет. То и дело, кто-то кого-то «кидал», «подставлял» или просто «слегка обманывал». Нередко на сделках кого-то били, порой – убивали. Приглашённая ради безопасности милиция почти всегда была подкуплена и часто участвовала в нападениях на одну из сторон. Хотя чаще – бравые вояки просто сбегали при первых же признаках опасности. Время было лихое. Мне часто доводилось участвовать в сделках и разнообразных «деловых встречах». Тогда я твёрдо уяснил, что в наше время и в нашей стране человеческая жизнь стоит гораздо меньше, чем даже среднего размера чемоданчик с деньгами. В общем, было весело.

Однако, при том, что я работал в центре огромного денежного водоворота и порой мне доводилось видеть столы заполненные стодолларовыми копюрами, уложенными в аккуратные стопки по три-четыре слоя – сам я денег на бирже так и не заработал. С маленьких сделок я получал мало, а большие у меня не получались. «Почуяв наживу», на мои почти уже готовые контракты слетались «коршуны» – более изворотливые и опытные дельцы – и забирали хорошие сделки себе. Конечно, меня были деньги «на хлеб», но «на масло» уже не хватало.

Продолжая работать на бирже, я начал поглядывать в другие стороны. Биржа требовала математической точности, смелости, умения «драться» по нечестным правилам и везения, чтобы выигрывать хотя бы один раз из ста. Чем-то это напоминало рулетку, но я не был азартен и уж точно не относился к везунчикам. В философских размышлениях о том, куда мне дальше податься и что делать, я как-то разговорился со своим старым другом, который работал на уличной точке и продавал с лотка шоколадки и лимонад. Его настоящего имени никто не знал – в те времена были в моде клички. Поэтому все его звали Дис.

Мы с Дисом состояли в крупнейшем питерском фан-клубе Depeche Mode, члены которого тусовались на Удельной вокруг ларька некого Ильи, у которого не было половины пальца. Фанаты DM организовывали дискотеки и слушали new wave. Дис посоветовал мне поговорить с кем-нибудь из его начальников (их было целых четверо!). Они, по его словам, знали огромное количество способов подзаработать. У них было пошивочное ателье, бизнес по продаже шапок, они привозили из Финляндии концентрат Mehukatti, позже начали возить сверхприбыльный и сверхпродаваемый спирт Royal и вообще брались за всё, что сулило мало-мальскую прибыль.

Я пропускаю эпизод, связанный с тем, как я у них занял деньги под залог старого китайского барельефа (это не имеет отношения к моей торговой биографии) и перехожу сразу к моменту, когда они предложили мне «немного поторговать» на уличном лотке. Работа, говорили они, не сложная. «Просто стоишь, люди подходят, говорят что им нужно, ты берёшь деньги, отдаёшь товар и всё!». Я уже довольно сильно хотел поменять работу, но… торговать? Я представил себя стоящим целый день около небольшого уличного столика с «грыжей» на поясе (это такая маленькая сумочка для денег на молнии) и вздрогнул. Увиденное мне очень не понравилось. В то время торговля мне представлялась работой для идиотов. Стоять и всё? Ни о чём не думать? Не решать интересные проблемы и сложные задачи? Не рисовать, не писать и не делать ничего руками? Нет, это не для меня! И я отказался.

Но, правильно в народе говорится – «Судьба тебя и за печкой найдёт!». В конце-концов именно продажи стали частью моей жизни, однако это произошло не ценой отказа от моих первоначальных целей. Я получил всё, о чём я мечтал. И получил с избытком. Со временем пришло понимание, что именно так и устроена жизнь. И что у любого человека нет такой альтернативы – судьба ли им управляет или его собственная воля. Это исполняется одновременно, дополняя друг друга и без взаимоисключения. Бог даёт нам свободу выбора, но знает, что мы предпочтём. Про это же писали Айзексон в биографии Джобса и Кузнецов в биографии Эйнштейна. Но об этом чуть позже.

Через месяц мне позарез понадобилась довольно крупная сумма. В числе прочих я позвонил и Дису. У него, как и у прочих, свободных денег под рукой не оказалось, но через минуту он перезвонил и сообщил, что рядом с ним как раз оказался один из его четырёх начальников, который согласен дать мне взаймы, если я три дня поторгую лимонадом вместо какого-то заболевшего парня. Выбора у меня не было и я со скрипом в сердце согласился. Так я попал на панель.

Тот первый день на улице я не забуду никогда. Он был просто ужасен. Во-первых, потому что это был первый день, а во-вторых, потому что это был Питер начала девяностых. Всё вокруг рушилось и менялось, каждый день происходило что-то новое, странное, невообразимое и загадочное. Например, в один день запросто могло поменяться правительство, случится путч, дефолт, случиться убийство известного журналиста или мэра, поменяться название города или страны и ещё много чего другого. Ко всему можно было привыкнуть, но для этого требовался опыт. А на улице я не торговал никогда.

Начальник помог мне разложить маленький столик, поставил около него большую пластиковую бочку с ярко-красной надписью Coca-Cola. Она играла роль рекламы и хранилища для банок. Мы засыпали в неё банки с кокой, фантой и спрайтом, засунули под стол ящики с шоколадными батончиками и разложили на столе шоколадки и банки с ценниками. Некоторое время он постоял рядом, приободряя меня, потом замёрз, сел в свою «шаху» и уехал, обещав забрать меня вечером. Я проводил его грустным взглядом, поёжился и очень чётко осознал, что впервые в жизни я остался один на один с продажами.

Не знаю, было ли у вас когда-нибудь подобное чувство, но если вы слушали или смотрели «Как я съел собаку» Евгения Гришковца, то вы меня поймёте. Это было очень похоже на тот момент, когда он спрашивал матросов в поезде про «самое страшное в армии», на что они ему сказали, что ничего особенно страшного там нет. Главное – не попасть на «Русский остров». И уже через два часа его везли на катере на «Русский остров». Примерно так же получилось и у меня. Что-то быстро закружилось, завертелось, ещё вчера я работал на бирже, а сегодня – раз! И вот я уже стою на улице в лёгкой курточке рядом со столиком и пластиковой бочкой и продаю какую-то фигню. Как же это случилось, размышлял я. Сами ли я так решил или я – всего лишь пешка в руках судьбы?

Первый час у меня никто ничего не покупал и у меня было время серьёзно поразмышлять на экзистенциальные темы. Была ранняя весна. Снежинки кружились и падали на прохладительные напитки, шоколадки и печенья. Мне было стыдно, что я настолько «опустился». Вместо того, чтобы изучить какую-нибудь серьёзную профессию, я стал «жалким продавцом». А точнее – спекулянтом.

В глазах широких масс тех лет «заниматься продажами» означало «спекулировать». Купить дешёво, продать дорого. Значит – нажиться на чужом несчастье. Отнять у других честно заработанное. Кстати, подобное отношение к продажам, заложенное в нас на глубинном уровне, не истреблено в нас до сих пор. Многие до сих пор воспринимают продажи, как нечто простое или постыдное. Была даже такая пословица – «Ничего не умеешь – иди в продавцы!». Стать продавцом означало отказаться от карьеры и спустить свою жизнь в унитаз.

В общем, я стал спекулянтом. Стоило учится 10 лет в школе и потом ещё год в Лицее. Пушкин, тоже мне. И где тот перспективный ботаник в очочках? На улице, рядом с грязной питерской подворотней! Эх… Но делать уже было нечего. Я притоптывая и похлопывая себя замёрзшими руками по бёдрам, решил мужественно перетерпеть эти три дня, чтобы уйти из продаж навсегда, забыв их как страшный сон.

Через некоторое время к краю тротуара, у которого стоял мой столик, подъехала шикарная иномарка (так они назывались). По-моему, это был Опель Сенатор, из которой вышли четыре бритых парня. Вернее, не вышли, а… как бы это лучше сказать, вывалились. Не знаю, как в вашем городе, а в Питере в те времена считалось очень эффектным выйти из машины вчетвером, громко захлопнуть двери, и потом не торопясь, вразвалочку, демонстрируя окружающим свой пейджер и мобилу (размером с кирпич), двинуться в ближайшую парадную или в магазин за водкой. При этом, было очень важно перед входом оглядеться, как бы подметить всех людей, машины и ситуацию в целом. Причёская должна была быть коротким ёжиком, ботинки с узкими длинными носами, цвет одежды – только чёрный, пальто длинное, желательно с золотыми пуговицами и нижняя челюсть чуточку вперёд. Самую малость. В те времена так в Питере старались одеваться почти все молодые люди.
Парни лениво обступили мой столик и некоторое время стояли молча, широко расставив ноги. Я мужественно молчал, но внутренне сжался, чуя недоброе. Потом один из них спросил: «Ты под кем?». Начальники меня предупреждали, что возможны некие ситуации, в которых меня могут спрашивать о подобных вещах разного рода недобрые люди, и научили меня скрипту. Это было вроде игры. Бандиты задавали разные вопросы и ты должен был уметь на них «правильно» отвечать.
К этому вопросу я был готов и бодро сообщил, что я «под Акулой». Акула был каким-то питерским преступным авторитетом средней руки, который «держал» ларьки и некоторые заведения в центральном районе Питера – Невский, Литейный, Пять Углов и т.п. Я его в глаза не видел, и слава богу. Начальство мне объяснило что раз они «под Акулой», то мне бояться особо нечего. А если будут приставать «залётные», пояснили они, просто «забивай стрелу» – они «подтянут» братву и все вопросы быстро решат уже на другом уровне. «Бояться надо только отморозков, – широко улыбаясь, сказал мне Сергей Николевич, – но они в центре редко шуруют, так что не боись». Говорят, к числу трёх самых страшных для детской психики фраз относятся «Больно не будет», «Не бойся» и «Я скоро вернусь». И, конечно, после этой фразы профессия продавца стала мне представляться в ещё более мрачном свете. Я уже слышал много историй про паяльники и утюги. Случись что – за меня и заступиться будет некому.

Я стоял перед ними один на один, юный продавец и четверо «отморозков» и изо всех сил старался сделать вид, что подобные разговоры случаются у меня по пять раз на дню и что они меня даже успели утомить. Руки в карманах дрожали, сердце было готово выскочить из груди. Парни переглянулсь. Им мой ответ явно не понравился. Я понял, что совершил какую-то ошибку. Наверное, не надо было упоминать Акулу. Наверное, это их враг. Я приготовился к долгой и мучительной смерти.

Один из «отморозков» нахмурился и достал пистолет. Думаю, что именно в такие моменты у людей слабых сердцем могут случаться инфаркты, а кисейных барышень – лёгкие обмороки. Парень стал деловито продувать дуло, явно показывая мне, что эта «пушка» часто участвует в подобных беседах. Их главный спросил меня сквозь зубы: «Братан, ты чо, ходок?». У меня в голове было много готовых ответов для разных сценариев, которым меня научили Лёша, Лёня и Сергей Николаевич, но… «ходок”? Такого точно не упоминали. Что это вообще? О чём это? До сих пор, кстати, я не знаю, что значил тот вопрос. Был ли в нём какой-то смысл или эта это была абстрактная семантическая конструкция? У меня голове всплыла только картина из школьной программы «Ходоки у Ленина».

Ещё меня предупреждали, что в таких делах главное – не паниковать, и ни в коем случае не подавать виду, что что-то не так и что ты боишься. Как совет, он мне был понять, но я был трусом и мой мозг в такие моменты отказывал в здравом смысле и отказывался управлять эмоциями. Не имея ни малейшего представления, как выкручиваться, я промямлил что-то о том, что к огромному сожалению, я не «ходок», но, мол, вечером приедет начальство и среди них наверняка найдутся ходоки. И ещё сдуру добавил, что они-то уж точно могут помочь вам, ребята, решить ваши проблемы.

Вот это было самой настоящей ошибкой. Два слова были сказаны зря. Это слово “ребята” и слово “проблемы”. Позже мне объяснили, что слово «ребята» не подходит в качестве обращения к представителям ОПГ, а слово «проблемы» запускает в их голове некий спусковой механизм. Вроде как, что разговоры закончились, начались «проблемы» и, значит, пора переходить от слов к делу. То есть, доставать «пушки» и «всех мочить». Кстати, именно это слово и до нынешнего времени остаётся самым популярным в лексиконе бандитов, чиновников и бизнесменов нашей необъятной многострадальной родины. Включите телевизор и убедитесь.

Услышав о том, что у них есть какие-то «проблемы», парни сообщили мне, что только что я «крупно попал», что «Акула сидит», что я «отвечу за базар» и что моя «братва», которой я их только что «пугал» мне не поможет. Я уже не помню, что я говорил дальше. Скорее всего, начал оправдываться и говорить что и в мыслях у меня не было обижать столь достойных людей, но всё это было уже неважно. Один из них сильно двинул ногой по моему хлипкому столику – так, что всё попадало – и начал набирать в карманы сникерсы и твиксы.

Я молился, чтобы появился кто-то из начальников, но горизонт был пуст. Набрав шоколадок и банок с газировкой, они загрузились обратно в тачку. Мне даже показалось, что под тяжестью ворованного товара их Опель основатель просел. Потом главный, который сел впереди, «отвинтил» окно и сказал мне, высунув локоть почти до тротуара, что они вернутся сегодня вечером и чтобы я «подтягивал своих», которые должны будут отвечать за мой «гнилой базар» и которых я сегодня «серьёзно подставил перед братвой». И добавил, что я должен быть готов быстро продать «хату», потому что я им уже должен и они «ставят меня на счётчик».

«Отморозки» уехали и я выдохнул. Двухкомнатная «хата», которую я должен был теперь продать, была коммунальная. В одной комнатке жили мы с бабушкой, в другой – пожилая соседка Елена Аристарховна Кармальская, одинокая старушка, чей сын погиб на фронте. И хотя коммуналка была государственная и не приватизированная, то есть продать её было нельзя, я очень расстроился. Мне очень не хотелось, чтобы у бабушки из-за меня были неприятности, она и так натерпелась от меня во времена, когда я учился в интернате. И ещё я не хотел, чтобы меня пытали, ставили мне на живот утюг или заливали мне в задний проход строительную пену, которая бы застывая, разрывала мои внутренности. О множестве таких случаев мне рассказывали ещё на бирже.

В общем, настроение моё резко испортилось. Можно было сказать, что продажи у меня сразу «не пошли». По шоколадкам и газировке у меня теперь была недосдача. Братву и своих начальников я серьёзно «подставил». в общем, хоть плачь, хоть вешайся. Мне было абсолютно ясно, что это не мой бизнес. Розничные продажи мне разонравились окончательно. Я решил, что мне надо искать новую работу или возвращаться обратно на биржу – там было, всё-таки, как-то поинтеллигентней и похоже на цивилизованный мир. Там если и убивали, то по крайней мере где-то вне моего мира. Да и угрожали не так прямолинейно, как на улице. Я твёрдо решил, что если выживу – уйду с панели.

Чуть попозже приехал Лёша, я ему всё рассказал. Он посмеялся и сказал, что это «дешёвый развод», что такого гоп-стопа в Питере пруд-пруди и что бояться этого не стоит. Он объяснил, что все эти «залётные» сами всего боятся и единственная их цель – «трясти лохов». Я напомнил ему про то, что иногда, всё-таки, встречаются и настоящие «отморозки», но он сказал, что это бывает крайне редко, да и то они обычно «работают» с «крупной наживой». Грабить лоточников – не их уровень. Разговорившись с Лёшей, я немного повеселел. Страх ушёл и продажа квартиры уже не выглядела обязательной. Вообще, начальники АОЗТ «Сезон», были очень весёлые и смелые люди, которые ничего не боялись и одним своим видом внушали оптимизм. Это впоследствии мне ещё не раз помогало.

На всякий случай, начальники, всё-таки, «подтянули крышу» и сами приехали в назначенный час. Вечером на Загородном проспекте около моей точки собралось человек 30 разносортного народу. Всё было заставлено дорогими иномарками. Это было похожу на премьеру мюзикла на Бродвее, только дам не было, а было много подстриженных мужчин в длинных пальто и кожаных куртках. Все подходили ко мне и покупали всё подряд. Выручка была огромная. Прошло два-три часа и стало понятно, что это были «залётные», которые просто даже не собирались возращаться. Когда я поинтесовался у Лёни про «ходоков» он посоветовал не обращать внимания, когда «всякие левые стрелочники говорят на фене». Я ничего не понял, но успокоился. В конце концов, все разъехались, меня никто не ругал, а сворованные хулиганами банки и шоколадки мне списали.

На следующий день я уже почти не мандражировал – вчерашняя мощная психологическая поддержка подогревала веру во всемогущество моей организации и её многочисленной и грозной «крыши». Я чувствовал, что теперь никто не посмеет вот так просто меня «развести». Теперь я буду бороться, буду отвечать как надо, буду действовать нахрапом и с позиции силы. Короче, я был вдохновлён и даже ждал, чтобы вчерашние «ребята» приехали ещё раз. Но, конечно же, ни завтра, ни через день никто не пришёл и я начал чувствовать себя королём улицы. Жизнь стала налаживаться.

К концу третьего дня я заработал столько денег, сколько на бирже не зарабатывал за месяц, и моё отношение к розничной торговле заметно изменилось. Я уже не был уверен, что хочу на биржу. Бандиты меня уже не пугали, а вот большие деньги, которые я начал зарабатывать впервые в жизни, мне очень нравились. Через три дня тот «заболевший парень» так и не выздоровел и Сергей Николаевич предложил мне поработать на их «контору» ещё немного. Думал я недолго. Через неделю мне уже казалось, что стоять у столика – это более чем интересно. Через месяц – прикольно. А через полгода – что я не променял бы эту работу ни на какую другую. Как это говорится, «наша кошечка тоже сначала не любила пылесос, а потом – ничего, втянулась».

Дела пошли в гору. Мои продажи росли прямо пропорционально усилиям, которые я к ним прикладывал. Я понял, что я могу влиять на финансовый результат. Я начал экспериментировать. Практически ничего не ограничивало мою фантазию. Врагов у меня было только два – милиция и бандиты. Не проходило и пары дней, как ко мне подкатывали всякие преступные элементы или люди в форме, но я за месяц-два немного пообвыкся и разговаривал со всеми этими вымогателями уже более спокойно. Я стал их воспринимать просто как неотъемлемую часть этой работы, такую же, как периодически плохую погоду или уличную пыль. Но зато передо мной снова, как и тогда на бирже, начал снова открываться совершенно новый мир. Передо мной забрезжили перспективы светлого будущего, о котором я всегда мечтал.

II. Первые продажи.

Для начала я перезнакомился с жильцами окрестных домов своего района. Я старался запоминать в лицо жителей, которые проходили мимо меня больше двух раз в день. Если они смотрели в мою сторону – я слегка кивал им, показывая дружелюбие. Большинство хмурились и отворачивались, кто-то сухо кивал в ответ, но были и люди с открытым сердцем, которых не бесил спекулирующий вражескими товарами очкарик за столиком.

Мы знакомились, я запоминал их имена. Время играло мне на руку. Я знал, что вода камень точит и продолжал улыбаться и здороваться даже с теми, кто сохранял при встрече со мной выражение брезгливости или презрения. Понемногу ситуация менялась. Уже многие мне приветливо кивали, детишки бежали мне навстречу, зная, что у меня всегда для них есть припасённая конфетка. С девушками было ещё легче, при виде красивых девушек я непроизвольно краснел и им это явно нравилось. Впрочем, они почти никогда ко мне не подходили и ничего не покупали. Как и бабушки, которые меня не любили и пожилые джентльмены, которые учтиво касались шляпы, проходя мимо моего столика.

Я старался говорить с каждым на его языке. Сейчас этому учат, но тогда я опирался на интуицию. С подростками я болтал «за жизнь», с девушками любезничал, с учёными мужами мы говорили о корпускулярном устройстве мира и теории дуализма Шопенгауэра, вместе с пенсионерами я вздыхал и сетовал на жизнь, соглашаясь, что сегодня «уже всё стало не то», «продали Россию» и «Сталина на них нет». Но предсказывая ваш комментарий, могу в своё оправдание сказать, что это было не лицемерие и не враньё. В каждом разговоре была большая или меньшая доля правды, с которой я был согласен. Это больше был вопрос формы, нежели содержания. Вопрос подачи информации. Вопрос участия и активного слушания. Я действительно любил слушать людей и очень скоро подружился со всем районом.

В те времена американская бакалея была вновинку. Ларьков и киосков, кроме “Союзпечати”, в Ленинграде тогда почти не было. Уличные столики, наподобие моего, были первой ласточкой частного предпринимательства. Если не говорить об окрестных жителях, со многими из которых я нашёл общий язык, а о Питере в целом, то 90% жителей интеллигентной столицы России считали покупку иностранных шоколадок и газировки непозволительной роскошью, людей, которые их покупают – транжирами, мотами и расточителями, а уличную розничную торговлю в целом – признаком культурного разложения города. При таком взгляде на вещи, я был никем иным, как жуликом и спекулянтом, наживающимся на «честных людях», а товар, разложенный на моём столике – новой попыткой империалистических стран захватить Россию. В общем, кроме всего прочего, я чувствовал на себе некоторое психологическое давление этого города и его жителей.

Иногда, когда я засиживался допоздна за книжкой или сборкой очередной картонной модели корабля из польского журнала «Малый моделяж», поэтому стоя утром у своего столика и зевал. По утрам в Питере часто бывает туман и он заставлял меня кутаться теплее. Проходящие бабушки качали головой и неодобрительно шамкали: «На заводе-то, небось, было бы повеселее…». Я старался улыбаться и говорил, что, мол, да, так оно, наверное, и есть. Но это был тот случай, когда я наверняка знал, что это не так. Питер – промышленный город. В нём функционировало огромное количество фабрик, заводов и всевозможных небольших цехов, типа больших домовых кухонь, занимающих три этажа, подвалов, где слепые вырезали подошвы для обуви из куска резины и множества других мест труда рабочего класса. Ничего хуже этого я для себя представить не мог.

За время моей учёбы в интернате, я успел побывать на экскурсиях на нескольких заводах и каждый из них представлял собой самую настоящую каторгу с грязными стенами, полами, полутёмными бесконечными коридорами и ожесточённым и (как мне теперь кажется) бесполезным и никому не нужным трудом. Однажды полдня мне довелось поработать на кожевенном комбинате «Марксист». Это была обязательная практика для всех советских школьников, которая называлась УПК – учебно-производственный комбинат. «Марксист» убивал всё живое в человеке, потому что он производил страшные кожевенные изделия из кожи животных. Во время первой экскурсии-осмотра на территории цеха, где кожу резали на несколько кусков, от трупного смрада, поднимающегося на горами убитых животных, и выедающего нам глаза, некоторых моих одноклассниц внезапно вытошнило в огромную лужу мазута. Этот завод нам в интернате рекомендовали, как один из лучших и достойнейших мест работы нового гражданина. Один из моих одноклассников – Андрей – даже пошёл туда работать. Через месяц он узнал, что его зарплаты хватает только на пару пачек сигарет и 10 килограммов картошки.

Вообще, куда бы нас не водили и что бы ни показывали, даже довольно интересный завод «Красный Октябрь», где делали пианино, работать ни в одном из этих мест мне да и никому из нас) не хотелось. Это были страшные места, похожие на тюрьмы. Дореволюционные станки, обшарпанные стены, алкашня в грязных ватниках, женщины с мятыми лицами в платках и шароварах, повальная нищета, вонь и грязь – вот обобщающие признаки любого ленинградского завода того времени. Таков был «Кировский завод», и «Судостроительный», и «Электроаппарат», и завод с весёлым названием «Вибратор» и все остальные. Даже «ЛОМО».

Везде процветал алкоголизм, воровство и, самое главное, всем – то есть, абсолютно всем на этих заводах и фабриках – было наплевать на то, что они видят вокруг. Никого не интересовал даже результат. Как говорилось раньше – «качество продукции». Всё, что производила советская промышленность, – это были страшные, убогие, неудобные, ломающиеся и неприятные наощупь товары. Их делали миллионами штук и в течение десятков лет без каких-либо изменений. Альтернатив, конечно, мы не знали, но американские и французские фильмы уже к нам проникли – везде были видеосалоны, кое-где было кабельное телевидение. Мы видели, как живут на западе, и мы все хотели для себя лучшей жизни, чем той, которую мы видели на этих заводах.

Поскольку я получал свою зарплату каждый вечер – это был процент от выручки, я всегда был при деньгах. Это давало невероятную свободу в плане перемещений и покупок. И я пустился во все тяжкие. Я покупал кучу ненужных вещей, ел всякую дрянь, носил яркое дешёвое тряпьё и прожигал жизнь всеми известными мне способами. Сколько бы я не зарабатывал, я умудрялся тратить всё заработанное за один-два дня. Это привело к неожиданному эффекту. Теперь я должен был иметь деньги постоянно. Я уже не умел без них жить. И хотя раньше у меня и случались деньки, когда дома, кроме чёрствой горбушки ничего не было, именно теперь я начал испытывал жуткий дискомфорт в моменты безденежья. Тогда я открыл для себя важную истину, что деньги обладают двойственной сущностью. Они одновременно дают нам свободу и забирают её. Чем больше мы имеем денег – тем больше у нас свободы и тем меньше у нас свободы. Теория дуализма Шопенгауэра открылась для меня в новом свете. И хотя мне категорически не хотелось становиться рабом зелёных бумажек с портретами умерших президентов, я чувствовал всё большую от них зависимость и не мог от неё избавиться. Я заметил, что я стал постоянно думать о том, как мне зарабатывать больше. А потом ещё больше. И ещё.

Кто читал официальную биографию Джобса (или хотя бы слушал его легендарную речь перед выпускниками Стенфорда), знает о том, что когда он ушел из университета, он ходил на курсы каллиграфии. Впоследствии это помогло ему создать потрясающие наборы шрифтов в операционных системах Apple и лучшие типографские системы, о которых ранняя Windows не могла даже мечтать. До сих пор это преимущество выгодно отличает продукты из Купертино от редмондовских поделок. Моя мысль очевидна – всё, что человек изучает и любит, скорее всего пригодится ему в жизни. Ничего случайного не бывает. В течение своей жизни я неоднократно убеждался в истинности этого постулата.

У меня было художественное образование и я неплохо рисовал. Во время учёбы в интернате у меня даже бывали персональные выставки. Одна из них проходила на заводе «Алмаз», где мне даже присудили какую-то премию и внесли куда-то как кого-то (уже не помню деталей). Школьный курс черчения за все классы я закончил за полгода и был освобождён от домашних заданий. Наша учительница Светлана Николаевна приносила мне чертежи с какого-то завода и пока все дети осваивали циркуль и простые выноски, я чертил трёхмерные модели токарных станков с четвертными вырезами. В общем, рисовать я любил и умел.

Однажды, когда моя торговля шла совсем вяло, на улице было пасмурно, да ещё, кажется, был выходной, я скучал, сидя на маленьком раскладном стульчике около своего столика, и рисовал. В какой-то момент меня кончилась бумага и рисовать больше было не на чем. Отлучаться мне было нельзя, а из бумаги у меня остались только ценники. От скуки я начал рисовать на них, обводя цифры и подправляя текст. Это занятие меня, вдруг, захватило. В итоге я перерисовал каждый ценник. Теперь это были не унылые бумажки с кое-как нашкрябанными циферкамик, а настоящие ярлыки, с каллиграфическими надписями, витиеватыми рамками и крупными красивыми цифрами. Мне казалось, что теперь мой столик выглядит изумительно. Мне немедленно захотелось узнать, нравится ли мои ценники кому-нибудь, кроме меня, и я стал внимательно наблюдать, куда смотрят покупатели, подходя к моему столику. И, конечно же, мне стало казаться, что люди стали задерживаться у моего стола чуть дольше, чем раньше. И это означало, что теперь у меня будут покупать немного больше, чем раньше.

Мне захотелось проверить, повлияла смена ценников на выручку и я сравнил цифры за две предыдущие недели и две недели после смены ценников. Рост составил около 5%. Пусть это немного, но это был явный рост! Теперь я был убеждён, что вид ценников вляет на выручку и эффект от этого действительно есть. В течение нескольких лет, пока я работал на уличной точке и в ларьке на Лиговке, я регулярно обновлял ценники, достигнув, практически, совершенства в этом редком виде искусства.

У меня целая была теория, какого размера должны быть цифры и буквы, что должно быть написано, какой длины должны быть надписи и как ценники должны размещаться относительно разного вида товаров – около бутылок, банок, шоколадок и жевачек. Пару лет спустя, когда я работал в ларьке, ассортимент, которым я торговал насчитывал уже сотни товаров, но все ценники в моём ларьке были безупречны. Если на ценник попадала случайная капля кофе или след от фломастера – я его перерисовывал с той же тщательностью, что и первый раз.

В «лиговских подворотнях» жили много людей искусства – бывших композиторов, певцов, балерин и прославленных (в прошлом, разумеется) актёров. Большинство из них было глубоко пьющими. В том числе вокруг моего ларька обитало много художников из числа «непризнанных гениев». Многие из них подолгу рассматривали мои ценники, так как бывали недели, когда я каждый свой ценник снабжал небольшой картинкой или юмористической надписью, типа «На Twix сегодня акция – каждая вторая палочка бесплатно!». Люди читали, улыбались и покупали больше. Но это было потом.

И, всё-таки, я не думаю, что полученный тогда мой первый рост продаж был случайным всплеском, как мне иногда кажется теперь. Ленинградцы всегда любили культуру больше, чем бизнес. Своими красивыми новыми ценниками я добавил немного «интеллигентности» в такую грязную и неприятную для Ленинграда вещь, как бизнес. И это сыграло свою роль.

Я уважал (и всегда буду уважать) свой родной город, но даже до сих пор я уверен, что это самый неподходящий для бизнеса город в России. Впоследствии мне удалось поработать в разных питерских компаниях, где были разные люди, разные культуры и методы работы. Но везде бизнес шёл медленно. Люди были как-будто сонные. Они к 10, или даже к 11, не торопясь приходили на работу, медленно раздевались и садились пить чай. Было много разговоров и мало дело. Меня это раздражало и я часто ссорился с коллегами. Мне всегда хотелось всё делать быстрей.

Сейчас я работаю в московской компании, которая продаёт свои программы и услуги по всей стране, но я до сих пор вынужден с грустью констатировать, что Питер является одним из самых вялых (в смысле продаж) регионов. Намного более маленькие города покупают намного больше. Там часто появляются партнёры, проводятся семинары и так далее. А Питер всё так же, как и раньше, неторопливо завтракает, обсуждает нового мэра, погоду, парки, сосульки, новую выставку в Эрмитаже и Москву (всем известно, в каком смысле).

Но не подумайте, что я ругаю или насмехаюсь над своей родиной. Нет! Ни в коем случае! Просто я описываю это как факт. Он не хороший и не плохой. Просто именно так там обстоят дела. Как говорил мой друг Миша Васин, который переехал вслед за мной в Москву и которого Москва «сожрала» – «В Питере даже эскалаторы ездят медленнее». Да, там всё идёт медленнее – бизнес, время, жизнь… А я очень люблю Питер, люблю людей, которые там живут. Я часто там бываю. Там до сих пор живёт моя родная сестра и один из трёх братьев. Но я не хочу там делать бизнес. Питер – город, которому бизнес противопоказан. Он – город для отдыха, для прогулок, для разговоров на кухне и для культуры.

Впрочем, я отвлёкся. К тому же, в те времена, когда я торговал на улице, я ещё ничего этого не знал. Так или иначе, но я перерисовал ценники и спрос поднялся. Не знаю, в чём была истинная причина повышения спроса, но я был счастлив. Через какое-то время я использовал для ценников цветные фломастеры. Понемногу я смелел и обращался с ними всё более и более вольно. Добавил цвета, потом сделал фон, наложил тени, объём. Потом я добавил небольшие комментарии и информацию о составе каждого продукта. Теперь люди не называли «Сникерс» «Снайкерс», а «Твикс» – «Твих». На ценниках всё было чётко. Теперь у меня были самые красивые ценники по обе стороны Невы. Мой столик превратился в красочное информационное панно, изредко пересыпанное товарами. Люди останавливались, долго читали мои ценники и потом почти всегда что-то покупали. Стоять рядом со столиком две минуты и ничего не купить уже было как-то неудобно. Интеллигенция.

Мне всегда нравились апдейты, перемены, перестановки. Именно поэтому мне доставляло такую радость регулярно выполнять ценники в разных стилях – мне казалось, что каждый новый вариант красивее, чем предыдущий. Я часто делал перестановки у себя дома, любил уезжать из дома. мне было всё равно, куда и насколько. Мне просто нравились перемены. Однажды мне предложили работу в Тирасполе на условиях, что я через час должен быть с вещами на вокзале. И я уехал на полгода продавать программные труды команды разработчиков софта для бензоколонок и нефтекомбинатов. Менять ценники или города проживания – всё это были решения одного порядка.

Кстати, это объясняет и то, что происходило в течение последнего года, когда я создавал интерфейс для нашего облачного сервиса Business Plan Expert. Разработчики меня тихо ненавидели за моё стремление к совершенству и дотошность к деталям. Иногда я докапывался к какой-нибудь линии или случайному пикселю похлеще, чем Стив Джобс к своим ребятам. Я тоже требовал совершенства в каждом окне, кнопке или поле ввода информации. Эта нескончаемая битва между «Миш, ну, пожалуйста, это же стандартный элемент, так все делают» и «Нет, вы меня извините, но пока я тут главный это дерьмо в наших продуктах не появится никогда» продолжается и по сей день.

В те ранние годы моей жизни, которые тут описываются, компьютеров я ещё не знал, но именно за этим шатким столиком между банок кока-колы и родилась моя любовь к тому, что впоследствии будет названо «графическими интерфейсами» и «юзабилити».

Надо заметить, что пока я упражнялся с элементами хохломы и палеха на ценниках, у фирмы «Сезон», в которой я трудился, бизнес понемногу начал рости. Люди стали богатеть, бизнес – расширяться. «Сникерсы» и «Марсы» были вкуснее, чем шоколадки бабаевской фабрики. Правда дороже. Но люди покупали их всё больше и больше. Сначала как подарок ребёнку на день рождения, а потом уже и просто «с зарплаты».

Сначала у нас было три «точки», потом – пять, десять, пятнадцать. «Сезон» превращался в солидную организацию. Мои начальники (двое из которых, кстати, терь тоже живут в Москве и являются моими друзьями по сей день) понемногу расширяли не только количество торговых точек, но и ассортимент. На моём столике появился голландский лимонад трёх ярких цветов – чёрного, оранжевого и зелёного. На бутылках было выведено – Cola, Maracuja и Kiwi. Мы знали, что такое «Кола», остальное было для всех загадкой.

Когда их привезли, утром мы столпились на складе и стали рассматривать новый товар. Некоторые немного понимали по-английски, но этих слов никто не знал. Рисунки на этикетках не помогали. Тут же окрытые и опробованные на вкус бутылки ясности тоже не вносили. Какой-то крупный крыжовник и то ли манго, то ли огурец со странными семечками. В тот день на моём столике появился ценник, на котором было крупно выведено «Лимонад из Маракуджи». Когда меня спрашивали, какого вкуса эти лимонады, я говорил, что «Маракуджа» – это тропическая смесь со вкусом апельсина, манго и яблока, а «Киви» – это что-то типа сладкого крыжовника. Сейчас, когда маракуйю и киви можно купить в каждом самом захудалом овощном магазинчике, можно лишь философски заметить, что все эти выдумки были не так уж и далеки от истины.

За то время, пока я работал лоточником, мне довелось поработать в разных местах, но почти все они были в центре Питера. После Загородного проспекта, где я стоял у известного во всём городе пив-бара «Жигули», я поработал в двух местах на Невском проспекте. Стоя на исторической и самой оживленной магистрали нашей Северной столицы, я узнал, что город-то у нас, в общем-то, небольшой. Мимо меня довольно часто проходили мои одноклассники, одношкольники, друзья и знакомые. Учителей – не помню, но, думаю, они тож проходили и тоже меня там видели. Только предпочитали не показываться мне на глаза. По их мнению с такой работой я являлся «позором школы» и возлагаемые во время учёбы на меня большие надежды таким образом рушились на глазах. Вряд они послали бы меня в самый известный пионерлагерь страны – «Артек», если бы знали, что увидят меня на улице.

В работе на Невском не было ничего отличающегося от работы в других местах, кроме одной очень важной особенности. На Невском гуляли туристы. Ко мне часто подходили «не по-русски» одетые дяди и тёти и по-английски меня спрашивали, сколько стоит тот или иной товар в пересчёте на ту или иную валюту, а также, как пройти в библиотеку на Дворцовую площадь или к памятнику Петру I.

В школе по английскому у меня была пятёрка и я наивно полагал, что хоть немного, но могу понимать язык. Несколько дней работы на Невском показали, что меня учили какому-то другому английскому. На простые вопросы я, конечно, кое-как отвечать мог, но чуть «вправо-влево» – это был полный тупик. Когда я осознал, что без языка я «далеко не уеду», я решил засесть за учебники с твёрдым намерением выучить английский хотя бы до уровня простого «Как пройти к крейсеру «Аврора»?» или «Где тут ближайший вход в метро?».

Я бросил заниматься всякой ерундой с девушками и каждый вечер садился учить английский и выписывать слова на карточки. С одной стороны карточки я писал новое для меня английское слово, с другой – перевод и транскрипцию. Стоя днём за столиком, я вертел эти карточки в руках до тех пор, пока не выучивал слово назубок. Я вручную выписал в три столбика на доску 144 неправильных глагола и приколотил эту доску на внутреннюю сторону двери туалета. Время, проведённое там, теперь стало проходить в два раза продуктивнее. К тому же теперь с каждым иностранцем я старался говорить как можно дольше. И не стеснялся постоянно повторять «Please speak a little slowly – I speak English not so fluently as you do”. Их это почему-то всегда веселило и после этого говорили очень медленно и членораздельно.

Я учился быстро. В какой-то момент, я решил, что просто учить по 50 слов в день недостаточно. Нужна грамматика, обороты, идиомы. И я записался на вечерние языковые курсы. Нашёл не очень дорогую компанию около метро «Площадь Александра Невского», заполнил проверочный бланк и пошёл на Pre-Intermediate. Походив туда пару-тройку раз, я самоуверенно посчитал, что мне нужно обучаться быстрее, чем обучали там, и за два вечера выполнил все задания купленного там же учебника «Headaway». Я всегда хотел жить чуть быстрее. Так как по этому учебнику я должен был учиться полгода, меня перевели на Intermediate. Там уже было тяжелее, но я старался изо всех сил. Через какое-то время я уже знал язык заметно лучше и мог разговаривать не только вокруг «как пройти».

Естественно, на Невском у меня появились ценники на английском языке. Потом – таблица с курсами разных валют и другие приспособления для международной торговли. Я говорил с финнами, немцами, американцами и каждый раз у меня получалось всё лучше и лучше. Таким образом, я «набултыкался балякать» (как говорил мой начальник Лёша) с иностранцами о погоде, природе, Питере, политике и других темах. И не только на букву «п». Особенно долго мы могли болтать про отличия «их» и «нашего» менталитета. Иностранцы осторожно сетовали на криминогенную обстановку, но восхищались городом-дворцом. Я расспрашивал про их страны и мы вполне ладили.

Я, конечно, немного пользовался тем, что они приходят в дикий восторг от того, что в России есть кто-то, кроме их гида, кто говорит по-английски. Поэтому я продавал им коку и сникерсы за валюту по бешенному обменному курсу, после чего валюту продавал Сергею Николаевичу, который постоянно ходил с толстенной «котлетой» денег и скупал у нас, уличных продавцов, иностранные дензнаки. Он знал, что я немного говорю по-английски, видел, что во время работы на Невском, иностранцы частенько и подолгу стояли рядом с моим столиком, и конечно знал, что я иногда продаю товар за валюту. И скупал ее по выгодному курсу у меня и других лоточников. Часто иностранцы покупали у меня товар как бы в благодарность за мои долгие рассказы и пояснения. Выручка и компания росла, я уже был горд своей работой, уверенно болтал с покупателями и туристами, и вот так, незаметно для себя, я пришёл в международный консалтинг.

Продолжение следует…

Ваш комментарий

Вы должны зарегистрироваться на сайте, чтобы оставлять комментарии.